Красота — общество — знак

Какие отблески наших ощущений красоты рождены тем конкретным человеческим миром, в котором мы живем, и есть ли меж них блики, выражающие нашу собственную индивидуальность? Начнем с примеров, которые повторяются в описаниях разновременных путешествий по Африке и т. д., и наглядно продемонстрированы в замечательно изданной и сочно написанной книге Иржи Ганзелки и Мирослава Зигмунда «Африка грез и действительности», знакомящей читателя с тем, что повидали ее авторы в 1947 году. Каждому, кто интересуется проблемами прекрасного, путешествиями или просто хочет отдохнуть, можно было бы посоветовать почитать или хотя бы пролистать этот трехтомник. Однако многое из того, что попало в объективы их фотоаппаратов, стало известно европейцам гораздо раньше.

Раскроем и другую, уже упоминавшуюся книгу — плод серьезнейших исследований В.В. Юнкера. Автор приводит в ней сведения, полученные во время путешествий по Центральной Африке во второй половине прошлого века. Живо и зримо В.В. Юнкер описывает встречу с женами местного вождя, «пришедшими нанести визит и получить маленькие подарки: «Они были в туалетах, заставляющих вспомнить парадное платье нашей, блаженной памяти, прародительницы в раю, когда она встретилась со змеем-соблазнителем. Но в то же время какой груз железных браслетов, каждый толщиной в палец! Я насчитал их у одной женщины на руках и лодыжках ног более шестидесяти штук. К этому следует добавить еще шесть — восемь тяжелых железных обручей вокруг шеи, которые... удерживали голову в одном положении. Тонкие железные кольца покрывали все пальцы до первых суставов.

Этого, казалось бы, достаточно, но нет, сквозь нижнюю губу были продеты железные трубочки пяти-семи миллиметров длины, чтобы удовлетворить тщеславие жен Амузеи (имя вождя). Я не перечислил еще всего арсенала, так как на левом плече виднелась железная или медная рукоятка кинжала, остро отточенный клинок которого был продет между тяжелыми железными кольцами.

Множеством подобных украшений поражали и женщины других племен. Так, дамы племени абака впечатляли губными украшениями, которые представляли собой «шлифованные из светлого дерева, продетые через верхнюю губу. С возрастом женщины увеличивается и величина украшений. Они достигают 25 мм толщины и около 45 мм длины.

Шея охватывается панцирем, составленным из четырех плоских обручей, — определенно весьма небезопасное украшение. Эти женщины также носили передники из листьев, как единственную одежду, и бесчисленные браслеты из железа или меди на руках, ногах, шее и груди. В том, что тело приучалось к этим тяжестям еще с ранней молодости, я убедился, наблюдая детей Анзеа (имя вождя), которые, едва умея стоять на ногах, уже носили по пятнадцать-двадцать маленьких, но массивных железных обручей на руках и лодыжках ног».

Странные представления о красоте, не правда ли? Тут уж никакие сопоставления с животным миром не помогут нам понять их истоки. Да, справедливости ради, надо сказать, что и Дарвин не сводил человеческие ощущения красоты к эмоциональной реакции на цвета и формы, наблюдаемые в животном мире. Он подчеркивал, что у цивилизованного человека представления о красоте ассоциируются со сложными идеями.

Какими же в данном случае? Размышляя над примерами такого рода, Г.В. Плеханов добавил, что сложные ассоциации присущи не только «цивилизованному» человеку, и обратил внимание на связь представлений о красоте с тем, что считается драгоценным и, следовательно, призвано свидетельствовать о социальном статусе носителя тех или иных «украшений» и т. д. У тех племен, о которых только что шла речь, такой ценностью было железо. Как скажем, в наши дни уже не железный обруч, а золотая цепочка «нового русского» не только украшает, но и выражает определенные отношения к новым ценностям. То есть эстетическую ценность, блеск красоты у людей (помимо прочего) начинает обретать то, что связано с трудовой, а затем и наиболее престижной деятельностью, с обретением и накоплением средств существования и соответственно с тем, что горделиво демонстрирует обретение данных средств и особое положение в обществе.

Так обстояло дело в лесах Африки и на островах Полинезии. Те же самые мотивы прослеживаются и в иных местах... Шли за веками века, с треском менялись фасады эпох, а богатство и изобилие одеяний, украшений, изготовление которых требовало большого искусства, труда и затраты «ценных» материалов, сплошь и рядом, в самых различных культурах продолжало оставаться своеобразным эталоном красоты.

Рекомендуем:

Энергия-Юг Краснодара — один из ведущих производителей электротехнического оборудования в России. Предлагаем вашему вниманию газовые генераторы, электрогенераторы, подстанции. Вы получаете: качественные электростанции нашего производства, квалифицированный монтаж электрооборудования и пуско-наладочные работы, гарантированное сервисное обслуживание.

Вот перед нами перечень того, что оказалось включенным в приданое «принцессы» из г. Угарита (ныне территория Сирии) во втором тысячелетии до н. э. Он включает «204 предмета одежды» и, помимо них, еще и разнообразные золотые украшения общим весом 15 кг.

Как видим, гардероб угаритской девушки по своему духу напоминает украшения африканских красавиц. Можно было бы перейти и к временам не столь отдаленным и вспомнить о гардеробах русских цариц. Та же логика — обилие, роскошь и красота — здесь близнецы-сестры. У Елизаветы, например, во время одного пожара сгорело около четырех тысяч платьев. И это была лишь частица ее гардероба. Придворные дамы того времени «меняли костюмы по два, по три раза в день, императрица даже по пяти раз, почти никогда не надевая два раза одного и того же платья».

Да что там цари и царицы! В уже более поздние времена «Евгения Онегина» не коронованной особе, и не отпрыску царской семьи, а «обычному» элегантному мужчине еженедельно требовалось двадцать рубашек, двадцать четыре носовых платка, десять видов брюк, тридцать шейных платков, дюжина жилетов и носков».

Не так уж мал и ассортимент одежды (да и число ее экземпляров) и т. д. у иных из современных звезд кино, эстрады и т. д. и т. п. Приобретение же какой-то части «звездных» одежд рождает у иных поклонников чувство гордости и ощущение сопричастности к «высшей красоте». Этим порою пользуются предприимчивые люди, которые могли бы дать фору и нашему Остапу Бендеру, и героям рассказа Эдгара По «Надувательство как точная наука». Один из таких торговцев прекрасным, канадец Джон Ланстрит, в 60-е годы «попал на скамью подсудимых за то, что в течение двенадцати лет продавал вещи, якобы принадлежащие знаменитым людям». Среди прочих ему удалось продать «двадцать тысяч чулок Софи Лорен» и даже «бороду Хемингуэя».

Впрочем, такая возможность причаститься к миру земных светил существовала не всегда, ибо высшие на протяжении многих веков были не просто высшими, а и особыми. Тут уж, как говорится, что дозволено Цезарю, не дозволено простому смертному.

Например, официальные запреты на ношение некоторых видов одежды существовали в Европе. По словам Гегеля, в свое время «в Люцерне круглые шляпы диаметром свыше восемнадцати дюймов запрещались как недопустимая роскошь!».

Стоит заметить, что головные уборы вообще значили очень многое. Например, высота длиннющих колпаков — энненов, модных на западе Европы в XIV веке, должна была свидетельствовать о знатности дамы: «...Принцессы носили эннены высотой в метр! (Немногим удобнее, чем неестественно вытянутые шеи женщин иных народностей) Дамы рангом ниже, придворные, не смели, разумеется, иметь колпаки такой высоты. Им был милостиво установлен предел — до 50—60 см».

Разнообразные запреты и ограничения были с древнейших времен широко распространены и в странах Востока. В индийском штате Асам неприкасаемым запрещалось носить зонты и одежду, надетую на оба плеча. А в средневековой Японии даже узоры на одеждах были привилегией знати.

Особенно показателен в этом отношении Китай. В этой огромной стране желтый цвет имел то же символическое значение, что и горностай в средневековой Франции, и был привилегией императорского рода. В Китае вообще ценили строгий порядок, в том числе и во всем, что касалось внешнего вида. Люди, стоявшие на разных ступенях социальной лестницы, должны были так отличаться друг от друга своей одеждой и прочим, чтобы их облик можно было «читать» так же, как сегодня читают знаки дорожного движения. Так, у принцев каждого ранга были свои, установленные законом костюмы для каждого времени года, для каждого торжественного случая. Одни носили зимой соболью шубу, летом — парчовый красный халат; другие — зимой лисью шубу с собольей каймой, летом — синий парчовый халат; князья низших степеней носили бобровые, рысьи, барсовые, волчьи, лисьи шубы; летом принцы носили штофные — разных цветов — халаты. Одежды, ширмы, покрывала желтого цвета были разрешены только императору и принцам первой степени. Кроме них, никому не разрешалось даже иметь желтую нитку в одежде. В уставах и законоположениях о степенях и рангах было записано все, вплоть до того, кому какие пуговицы надлежит иметь на халате.

Не менее жесткой была и регламентация, касающаяся правивших Китаем чиновников-мандаринов. Мандарины делились на девять рангов, принадлежность к каждому из которых демонстрировалась наглядно: «Первым из отличий была нашивка на грудь и спину в виде большого изображения птицы... у гражданских мандаринов и зверя — у военных мандаринов. Маньчжуры целиком сохранили эти отличия и в дополнение к ним еще в XVII веке ввели новый знак отличия — небольшие шарики на головном уборе, различавшиеся по цветам в зависимости от ранга... Типы одежды, зонтики, пологи, занавесы, посуда... были строго расписаны... За малейшее нарушение... мандарина ожидало серьезное наказание вплоть до разжалования и ссылки».

Любопытно, что даже очки были не просто предметом первой необходимости для людей с ослабленным зрением, а показателем «учености» и социального положения. Поэтому с их ношением был связан ряд запретов. Нельзя было носить очки или пользоваться пенсне в присутствии императора и вообще более высокопоставленных лиц. «Зафиксирован случай, когда на аудиенцию к императору прибыл иностранный посол в очках, — он настолько страдал близорукостью, что не мог обойтись без них. И тем не менее он был вынужден снять очки: его ввели в аудиенц-зал под руки...».

Регламентирование в одежде наблюдалось и там, где сама одежда вроде бы не очень была нужна. Так, Афанасий Никитин писал, что в Индии мужчины и женщины «из простого народа» ходят нагие. Знать же выглядит иначе: «У тамошнего князя — фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр... — фата через плечо, а другая на бедрах. А у слуг княжеских и боярских одна фата на бедрах обернута... А простые женщины ходят — голова не покрыта, а груди голы».

Как видим, и здесь наглядно показано различие в одежде людей, представляющих различные социальные группы, и к тому же намечен еще один поворот проблемы: взаимосплетение чувства стыда и чувства прекрасного с социальным статусом людей. Оказывается, даже первое не безразлично к их социальному положению. Так, уже в нашем веке обнажение девичьей груди и высоко подобранные во время работы подолы естественны для представительниц низших, но не высших каст...

Особость могла подчеркиваться не только одеждой и украшениями, но и иными средствами — от уже упоминавшейся татуировки, покрывающей практически все тело «высокопоставленной» африканской красотки, до ногтей китайской знати, длина которых, судя по снимку, могла заметно превышать длину пальца. Для лучшей сохранности такие ногти можно было помещать в особые футляры. Их обладателям и, по всей вероятности, окружающим, такие руки совсем не казались уродливыми. Еще бы! Ведь они так же, как и длинные рукава русских боярских шуб, демонстрировали всему миру, что обладатели подобного «предмета красоты» чужды грязному и низкому труду.

Ушли в прошлое и бояре, и мандарины, но тяга к такого рода «экзотической красоте» кое-где еще жива. Так, в конце 60-х в газетах появилась фотография 25-летнего рекордсмена из Дели, названного обладателем самых длинных ногтей в мире. Длина их была от 17 до 25 см!

Итак, привлекательным в глазах людей может выглядеть и то, что поддерживает социальный статус, и следовательно, престиж. Неудивительно поэтому, что там, где престижное оказывалось доступным только для избранных, оно могло казаться (да и ныне дело обстоит таким же образом) привлекательным для тех, кто получал к нему доступ. Причем даже в обстоятельствах, мягко говоря, неожиданных. Зигмунд и Ганзелка описывают, как они во время своего путешествия по Уганде повстречали уроженца этого континента как раз в месте пересечения экватора. Африканец был «на велосипеде в длинных брюках, рубашке, черном свитере и застегнутом пиджаке». Термометр в тени показывал плюс 31, солнце было в зените, но оно, как видно, не мешало ехавшему в гору велосипедисту.

Поневоле вспомнишь: «Показал черт моду — а сам в воду!». Там попрохладней. Но с другой стороны, известно множество примеров, когда привлекать дьявола к ответственности за очередные причуды прекрасного вроде бы и ни к чему — правила субординации подчас не оставляли никакого места для козней нечистого. Пожалуй, львиная доля требований светской красоты на протяжении целых столетий могла бы быть обозначена кратким девизом: «Не высовываться!». Так, В.О. Ключевский сообщает об одной московской красавице, которая ни в какую не хотела пользоваться румянами. Цвет и свежесть ее кожи от этого только проигрывали. Но в конце концов пришлось: «Другие-то румянятся. А ты чем лучше?».

Если же к этим другим относилось лицо царских кровей, то бывало еще круче. По словам В.О. Ключевского, придворные дамы отнюдь не деспотичной Елизаветы Петровны должны были подражать царице, но ни в чем не превосходить ее. (Вспомните Калигулу!) Поэтому как-то раз Елизавета на глазах у всего двора срезала «прелестные украшения из лент» с головы Нарышкиной. Однажды же ей пришлось обрить свои светлые волосы, которые она красила в черный цвет. И что же вы думаете? Всем придворным дамам пришлось, хотя и с плачем, проделать то же самое и заменить свои собственные волосы париками!

Снова стоп! Перед нами еще один зигзаг изменчивых вкусов — намеренное нарушение устоявшихся представлений о красоте и даже уродование. В приведенных примерах оно выразилось в срыве «прелестных лент» и бритье женских голов, которое казалось ужасным бедняжкам, обреченным на сию процедуру... Но... подобное случалось неоднократно, причем не только в истории России, которую стало модным рисовать средоточием всяческих зол. Так, есть сведения о том, что стоило одному европейскому монарху после ранения в лицо сбрить бороду и усы, как следом начали бриться другие. Поначалу это могло показаться столь же ужасным, как и бритье женских головок. Особенно в России, где самому Петру Великому пришлось с державной энергией заняться ликвидацией старомодных бород. Показательно, что даже привычный со школьных лет «символ передовых взглядов» — Чацкий — персонаж послепетровских времен с сарказмом поминал «смешные, бритые, седые подбородки».

Но ничего, прижилось. И бритое мужское лицо — будь то рекламно-ковбойский профиль курильщика «Мальборо» или портрет седеющего мужчины — уже не выглядит ни непривлекательным, ни смешным. Иными словами, движение к прекрасному, красивому и привлекательному может начинаться с уродования данного природой или просто привычного. Причем, порою то, что воспринимается, как украшения, хотя и весьма странные, может, вероятно, иметь изначально совсем другое назначение.

Мы уже говорили с вами о достаточно хорошо известных «украшениях» женских губ. Иные из них и на взгляд сегодняшнего, видавшего виды европейца (да и азиата или американца) просто чудовищны. Как, например, то, что можно видеть на фотографии из книги Йоргена Бича «К сердцу Африки». Перед нами наголо остриженная женщина неопределенного старушечьего возраста, на чьи губы надеты «тарелочки», напоминающие по своему виду два небольших сита. Нижнюю при еде снимают. Поцелуи же до появления европейцев у здешних племен вообще были не приняты. Так что помехи в обыденной жизни сводились до минимума.

В книге можно встретить два объяснения того, как появились эти украшения. Правда, появляются они после четвертого стакана, опорожненного в минуты отдыха одним из собеседников автора. Но тем не менее к ним стоит прислушаться. Первая версия простенькая: поскольку украшения в губах здесь не редкость, постольку ими никого не удивишь. Женщины же Убанги настолько тщеславны, что решили перещеголять соперниц таким вот весьма своеобразным способом.

А вот вторая версия очень показательна. С таким поворотом мысли и целой гаммой чувств мы еще не встречались. По словам рассказчика, «в те годы, когда на африканские деревни совершали набеги охотники за рабами, мужья уродовали лица своих жен, чтобы спасти их от рабства и позора. На женщин с продырявленными губами не было никакого спроса на невольничьих рынках. Таким образом, тарелки в губах были средством самозащиты».

Что ж, такая версия, хотя и не бесспорна, но вполне логична. Ведь было время, когда Африка превратилась в «заповедное поле охоты на чернокожих». Охоты, в ходе которой континент потерял от 50 до 100 млн. человек. При этом хорошо известно, что многим из них было не суждено не только достичь Нового Света, но и дойти до побережья Африки, — их кости усеяли невольничьи тропы.

Очень интересно то, что нечто подобное наблюдалось в истории Китая. Когда маньчжуры в XVII веке завоевали Китай, они были слишком немногочисленны по сравнению с покоренным населением и поэтому старались отгородить себя, в том числе и с помощью чисто внешних знаков, от побежденных. Так, китайцы-мужчины должны были носить знак покорности — косы, которые демонстративно срезались в дни революционных выступлений против маньчжурского господства.

Маньчжурские же семьи были обязаны обеспечивать императора и его двор немалым числом служанок и наложниц, набираемых именно из маньчжурской среды. «Существовало такое правило: дочери маньчжурских семей в возрасте 12—16 лет обязаны были в сопровождении родителей явиться в императорскую регистратуру, где чиновник записывал в специальную книгу имя, возраст, внешние приметы и занятия родителей. Это делалось с одной целью: когда приходило время выбора жены или наложниц для императора или служанок для дворцовой службы, чиновники знали, кого вызывать во дворец.

Некоторые маньчжурские семьи старались уклониться от регистрации своих дочерей, боясь потерять их навсегда. Иногда матери шли на всевозможные уловки. Они посылали дочерей с грязными лицами, нерасчесанными волосами и в неопрятной одежде: пусть дочь произведет неблагоприятное впечатление на чиновников, и, возможно, ее оставят в покое».

Как видим, мы с вами как-то само собой подошли к перекрестку, где, словно былинные дороги, скрещиваются две проблемы: проблема трансформации «уродливого» в «естественное» и даже притягательное. И встречная — проблема трансформации «естественного» в постыдное и уродливое.

Уже рассмотренные примеры показывают, что культивирование изначально «некрасивого» и даже уродливого могло иметь своей целью самозащиту. Такая самозащита могла играть и магическую роль. Так, по версии крупного английского этнографа Дж. Фрезера, «каинова печать», поставленная Богом на братоубийцу и тем самым изменившая его лик, имела (или могла иметь) мистическое назначение; «Возможно... — пишет он, ссылаясь на многочисленные этнографические наблюдения, — «каинова печать» использовалась для того, чтобы сделать человекоубийцу неузнаваемым для духа убитого или же с целью придать его внешности настолько отталкивающий или устрашающий вид, чтобы у духа, по крайней мере, отпала всякая охота приближаться к нему». Иными словами, боевая раскраска первобытных воинов могла сочетать в себе, как собственно психологические, так и магические функции, которые, впрочем, самими воинами не различались: ведь и враждебный дух и враг-человек виделись частями одной реальности. Постепенно же знаки устрашения, становясь и знаками «мужества», могли обретать в глазах людей и эстетическую ценность...

Выражаясь иначе, «некрасивое» и уродливо отталкивающее, а в более поздние времена и эпатирующее, т. е. бросающее вызов привычным вкусам, могло преобразовываться, трансформироваться в нечто, не вызывающее эмоционального отторжения, а то и привлекательное.

Особенно наглядно этот процесс переплавки безобразно отталкивающего в привычное и даже в чем-то эталонное предстает перед нами сегодня: вчерашнее уродство, хлынув на экраны и страницы массовых изданий, вроде бы само собой, исподволь начинает вызывать совершенно иные эмоции, чем прежде. Тем самым расшатываются, видоизменяются глубиннейшие устои нашего даже не сознания, а подсознания.

Я ничего здесь не сужу. Суд — это итог. До итога же в этих вопросах далеко. Но нам сегодня, быть может, как никогда прежде, нужно смело взглянуть на всю панораму происходящего, отнюдь не ограничивающуюся канвой политических событий и узко экономических проблем. Взглянуть, вглядеться в нее и, возможно, острее ощутить значимость эмоционально-эстетического пласта в массиве всей человеческой культуры и самой жизни. И, конечно же, нужен увлеченный, многосторонний анализ, объемлющий, помимо прочего, множество потрясающе интересных явлений нашей действительности последних десятилетий. Интересных с познавательной точки зрения и тогда, когда что-то вызывает чуть ли не физиологическое неприятие. Ведь и это таит в себе нити, позволяющие почувствовать логику в головоломных лабиринтах нашего бытия.

Мы же с вами оказались перед следующим поворотом проблемы прекрасного, перед вопросом о соотношении ощущения красоты и сокровенного, перед переливами любования прелестными формами и стыда, перед сплетением эстетики, этики и религии.

Сознаю, что этого деликатнейшего вопроса мы коснемся лишь очень и очень поверхностно. И тем не менее от него невозможно уйти...

 
 
Главная Контакты Гостевая книга Ссылки О сказках

© 2012—2017 Сказки народов мира.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.